Французское и русское образование. Разница в студентах и подходах

На прошлой неделе в Москву приезжали представители крупнейших университетов Франции, которые были представлены на стенде Edu France на 9-й московской международной выставке «Образование и карьера». В 2001 году с парижским Институтом политических наук Sciences Po подписал договор факультет прикладной политологии Государственного университета — Высшая школа экономики. C тех пор студенты, прошедшие конкурсный отбор, отправляются на годичную сертифицированную программу в Париж. И являются стипендиатами французского правительства. Студентка 5-го курса факультета прикладной политологии Катя ФЕОФАНОВА уже вернулась в Москву, проучившись в Sciences Po год, а студентке 1-го курса магистратуры Наташе АЛЛАХВЕРДЯН осталось доучиваться там еще полгода. О том, в чем различие между французскими и русскими студентами, о разнице подходов к образованию в целом с ними беседует обозреватель Наталья ИВАНОВА-ГЛАДИЛЬЩИКОВА.

- Французские студенты отличаются от российских?

Наташа Аллахвердян: Отличаются и очень сильно. Мне кажется, что они больше учатся. Во Франции невозможно семестр ничего не делать, а потом взять и сдать сессию. Там тебя все время контролируют: нужно писать работы, делать доклады, посещать все лекции и семинары. Если ты три раза не пришел, то тебе курс не засчитывают. Студенты не работают, они только учатся. На рынок труда они выходят в 27–28 лет. После Sciences Po многие идут в Национальную школу администрации (это еще два года). Поступив туда, ты получаешь статус чиновника и заключаешь контракт с государством, обязуясь отработать сколько-то лет. Тебе платят стипендию в 1400 евро (практически это — зарплата).

- То есть ты чиновник, но в то же время учишься работать в государственной системе управления?

Н.А.: Да. А по окончании этой учебы составляется рейтинг твоих успехов, и лучшим студентам предлагают самые хорошие места.

- Ну хорошо, я поняла: французские студенты (по крайней мере те, кто учится в лучших университетах) более усердные. Чем еще они отличаются от наших?

Н. А.: Они больше работают в библиотеках. Иначе невозможно. У нас это тоже, конечно, происходит. Но в меньшей степени. Сейчас можно многое найти в Интернете…

- Не могу поверить, что французы не пользуются Интернетом…

Катя Феофанова: Пользуются. Но скачивать работы из Интернета нельзя: ни школьникам, ни студентам. Дело даже не в том, что засекут: просто темы работ формулируются так, что вы ничего подобного в Интернете не найдете. Придется что-то додумывать, обращаться к другим источникам, предлагая свой путь решения проблемы.

- Какого рода темы вам приходилось разрабатывать в Sciences Po?

Н.А.: Например — «Проблема воды на Ближнем Востоке» или «Религиозный фактор в международных отношениях». Там был гигантский список литературы, и нужно было использовать его максимально. И главное — все нужно доказывать.

К.Ф.: Я хочу сказать о другом: дополнительным стимулом для учебы является то, что студенты между собой — конкуренты. У них нет никакой взаимопомощи при подготовке работы (это категорически запрещено). Если ты обращаешься за помощью, конечно, тебе что-то подскажут; но при этом во время выступления сильного студента конкуренты непременно начинают его заваливать, задавая сложные вопросы. Вопросы преподавателя не так страшны, как вопросы студентов из зала. Причем в этом нет никакой агрессии, это происходит абсолютно естественно.

- Мне кажется, это хорошо для учебы, но плохо для отношений…

К.Ф.: Студенты приходят в Sciences Po учиться: отношений они там не заводят. У нас, когда ты поступаешь в вуз, у тебя появляются друзья, тусовка. Это — наша культура. У них это исключено: дружбы никакой нет. Не только с иностранцами, но и между французами. На экзаменах у них никто не списывает, никому не помогает. Все очень строго.

Н.А.: Я думаю, что в Сорбонне все намного проще. Туда принимают всех (без экзаменов), а потом, после сессии, отсеивают не справившихся. (ЕГЭ у них нет: по окончании школы они сдают один общий экзамен, включающий в себя все предметы). В Sciences Po же поступить очень трудно (отсюда, видимо, и конкуренция). Туда принимают на основании досье, плюс надо иметь очень хороший школьный аттестат. Досье очень большое: туда входят многие документы, все грамоты, которые школьник успел получить. Сразу после школы туда не попасть (есть год подготовительных классов).

- А как построены отношения с преподавателями? Насколько они демократичны со студентами?

К.Ф.: Они демократичны, но существует четкий механизм самоконтроля. Преподаватель обязан написать отзыв на вашу работу, чтобы в будущем вы могли учесть его замечания. Главное для студента — иметь широкий кругозор и аргументировать свою точку зрения. Время доклада всегда ограничено десятью минутами…

Н.А.: Некоторые преподаватели слушают доклад с секундомером (и если у тебя на минуту больше, это идет в «минус»).

- Катя, ты уже полгода как вернулась в Москву и продолжаешь учебу в Высшей школе экономики. Что в тебе самой изменилось?

К.Ф.: Я стала более организованной и более требовательной к себе. Мне понравилось, что французы требуют строгой аргументированности своей точки зрения. Там все очень четко: сначала постановка проблемы, введение… И работу пишешь по определенному плану. У нас же часто просят: напишите свое мнение.

Н.А.: Но «зато», они не изучают ни математику, ни логику… Математики они вообще очень слабые. У меня подруга в Sciences Po ходит на семинар по «макроэкономике»(там 25 человек). Так вот, когда преподаватель спросил их, что такое <<производная>> (это 4-й курс!) оказалось, что об этом знают 8 человек. А когда им предложили простейший пример, правильный ответ дали только 4 человека.

- А насколько политизированы нынешние французские студенты?

К.Ф.: Франция вообще очень политизированная страна. Я оказалась в Париже в тот момент, когда шла компания Буша против Ирака. И в Sciences Po студенты ходили с транспарантами, бастовали на улицах… Дух революции жив до сих пор. Студенты читают газеты (бесплатные газеты лежат в вестибюле — на английском, на французском).

- А как к вам относились, узнав, что вы — русские?

Н.А.: Как к экзотике. Для них Россия — это что-то очень необычное.

К.Ф.: Мне много раз попадались люди, которые очень осуждают Россию за Чечню. Сами они без конца протестуют: сейчас эти мусульманские платки…

- А правда парижане очень высокомерные?

Н.А.: Конечно. Они такие снобы… И даже студенты. Они — парижане.

Наталья ИВАНОВА-ГЛАДИЛЬЩИКОВА

Член-корреспондент РАН Борис Бабаян предлагает Биллу Гейтсу способ защиты его миллиардов

Только за последние десять дней февраля вирусы «съели» астрономическую сумму — около 50 миллиардов долларов. И ставка за головы хакеров сразу подскочила до миллиона долларов. Но самое страшное впереди. Взломщики добрались до самого заветного секрета Билла Гейтса — исходного кода операционной системы Windows. По мнению ряда экспертов, это способно серьезно потрясти великую компьютерную империю. Член-корреспондент РАН, лауреат Государственной и Ленинской премий Борис Бабаян предлагает свое решение проблемы.

- Верится с трудом, но кажется, наше время пришло, — комментирует ситуацию Борис Арташесович. — Ведь у нас давно готова компьютерная система «Секьюрити». В ней от рождения заложен иммунитет против любых вирусов.

Во времена СССР Борис Бабаян был широко известен в узких кругах. На большинстве его работ стояли печати с грифом «секретно». Зато на Западе о нем были прекрасно осведомлены, называли советским Сеймуром Крэем. Легендарный американец считался отцом суперкомпьютеров, которые использовались в оборонке.

Созданные под руководством Бабаяна мощные электронные машины «Эльбрус» распределялись в Кремле. Они стали мозгом первой системы ПРО Москвы, а также были установлены в космическом ЦУПе, в ядерных центрах Арзамас-16 и Челябинск-70.

Кто-то скажет: все это покрылось пылью истории. Какие сегодня «Эльбрусы», когда всюду в мире, а после исчезновения «железного» занавеса и в России царят Майкрософты и Интелы. Уж где-где, а в информатике мы отстали навсегда.

Новый российский микропроцессор превосходит по производительности в 3–5 раз лучшие зарубежные системы.

Да, поводов для оптимизма в нашей науке все меньше. Но вот факты. Многие удивятся, но в Институте микропроцессорных вычислительных систем РАН, которым руководит Бабаян, представители западных фирм, и прежде всего американских, — частые гости. Что же их привлекает? Архитектура компьютеров, проще говоря, принципы их построения. А здесь российские математики - среди мировых лидеров.

Еще факты? В конце 90-х годов по заказу Министерства обороны коллектив Бабаяна создал высокопроизводительные компьютеры «Эльбрус-90микро», причем на базе отечественных микропроцессоров. А сравнительно недавно в авторитетных компьютерных западных журналах прошла серия статей под рубрикой «Русские идут». Речь о создании российскими учеными принципиально нового микропроцессора. Он превосходит лучшие зарубежные аналоги по производительности в 3–5 раз, потребляет вдвое меньше энергии и значительно дешевле.

- Сейчас на основе этого микропроцессора мы создаем вычислительный комплекс, у которого будет не только высокая скорость вычислений, но и предусмотрен режим надежной защиты от вирусов, — говорит Бабаян.

Когда и Пентагон бессилен…

Порой кажется, что мощные атаки хакеров управляются вспышками на Солнце. После периодов затишья вдруг следуют мощные набеги. Скажем, в 1997 году был взломан сервер НАСА. Затем штурму подверглись сайты НАТО, ЦРУ, минюста США. В 2000 году мир всполошился, узнав о беспрецедентных взломах сайтов нескольких крупных торговых и инвестиционных компаний. И вот в начале этого года новый мощный всплеск…

Неужели столь могущественные организации, как НАТО или ЦРУ, не способны защититься от компьютерных мошенников? Увы, все не так просто. Скажем, в 1996 году американцы пригласили несколько наиболее авторитетных хакеров, чтобы те попробовали вскрыть системы разработки боевого оружия и его управления, объединявшей около двух миллионов компьютеров. Почти 90 процентов парка машин не выдержали атаки. На подобную проверку решился и Пентагон. Итог: из 30 тысяч компьютеров более 65 процентов не устояли.

Причина — в самом Интернете. Ведь по своему построению — это предельно открытая система. Здесь царит максимальная децентрализация, для передачи данных существует множество обходных маршрутов. В Сети созданы все удобства для обмена информацией и не предусмотрены механизмы ее защиты. Словом, Интернет — далеко не Брестская крепость и даже не китайская стена.

Во всех операционных системах есть множество дыр, которые хорошо известны. И хотя разработчики пытаются их латать, что-то всегда остается. Кроме того, настырные хакеры постоянно отыскивают все новые бреши.

В общем, практика показывает, что меч всегда идет впереди щита. Есть теорема, доказывающая, что в Интернете в принципе невозможно обеспечить полную информационную безопасность. И с этим надо смириться. Как говорится, сегодня против лома нет приема.

Свои делишки мошенники готовят не менее тщательно, чем грабители банка в знаменитом фильме «Солнце бродяг» с Жаном Габеном в главной роли. Они вначале вполне легально заходят на сайты будущей жертвы, говоря образно, просто бродят по первому этажу. Присматриваются, кто сайт посещает, какие документы носит, выявляют, какое здесь программное обеспечение. Легким «касанием», чтоб не «разбудить» сигнал тревоги, оценивают боеготовность защитной системы. И только после такой глубокой разведки совершают налет. Он длится секунды. Причем преступник, уходя, стирает свои следы в электронном журнале, где регистрируются все посетители сайта.

Какой арсенал средств имеется у стороны защиты? Увы, он скуден. Это, например, межсетевые экраны. Вы можете ограничить доступ в свой компьютер, назвав гостей, кого можно впускать. Но этот барьер нередко преодолевается. Злоумышленник следит за входящими, надевает их личину и проникает в «дом».

Еще одно средство — кодирование информации с помощью специальных программ и аппаратных средств, различных карточек, магнитных таблеток, индивидуальных подписей, отпечатков пальцев, рисунка уха и т.д. Однако и это не панацея. Код расшифровывается с помощью перебора множества вариантов. А вообще программисты шутят: самый надежный компьютер тот, который выключен.

Меня объявили бы сумасшедшим…

- Изъян в самой идеологии Интернета, — объясняет Бабаян. — Ведь аппаратная и операционная системы компьютера — это проходной двор. Они оценивают всех входящих сугубо формально. Скажем, операционная система воспринимает вирусы как законные программы и обязана их выполнять. После этого вы — голенький. Вирус расправляет крылья и уродует ваши файлы. В нашей системе все иначе: вирус — программа незаконная.

А в принципе созданная Бабаяном система «Секьюрити» действует даже более изощренно. Она может впустить мошенника в компьютер, но сразу же загнать в отдельную ячейку. Там, как в тюремной одиночке: три шага — влево, три — вправо. Более того, «арестанту» можно даже поручить какую-то работу, скажем дать что-то подсчитать. Но он остается в клетке, не имея доступа к другим файлам, а значит, не наносит никакого вреда. Сколько может находиться в заключении? Пожизненно!

Эта идеология была заложена еще в первых «Эльбрусах», когда не было на свете ни Интернета, ни вирусов. Однако компьютерный мир, стремясь к предельной открытости, пошел тогда другим путем. И оказался беззащитен перед электронными мошенниками.

Не правда ли, это чем-то напоминает нынешнюю ситуацию с террористами? Многие годы строивший «открытое общество» демократический мир сегодня в панике начинает возводить барьеры.

- Если бы еще недавно я даже заикнулся о своей системе, меня бы объявили сумасшедшим, — говорит Бабаян. — Ведь чтобы на нее перейти, надо не только изменить аппаратные и операционные системы, но и переписать все программы. Это миллиарды долларов.

И вот сегодня Бабаян решился подать голос. Как ни странно, его услышали. Заинтересовался даже знаменитый Интел. Причины очевидны: оценки показывают, что идеология Бабаяна обойдется во много раз дешевле, чем возможный ущерб от наглеющих хакеров.

История знает немало случаев, когда человечество откладывало в дальний ящик какое-то изобретение или идею. Иногда ожидание затягивается на десятилетия. Классический пример — отец генетики, монах Мендель. О нем вспомнили лишь через 40 лет после революционной публикации и через 20 лет после смерти. Сейчас у Бориса Бабаяна появился шанс, что еще недавно казавшаяся утопической идея окажется востребованной.

Юрий Медведев

Небогатая академическая наука в ущерб исследованиям стратегического значения отвлекается на прикладные проекты, стараясь заработать. Отечественная инновационная сфера остро нуждается в профессиональном менеджменте, который бы связал науку и производство, убежден председатель Уральского отделения Российской Академии наук (УрО РАН) Валерий Черешнев

- Валерий Александрович, расскажите о приоритетных фундаментальных исследованиях, над которыми работает РАН?

- Прорывных направлений выделено в общей сложности около пятидесяти. Космос, высокая энергетика, электрофизика, теоретическая физика, математика, филология — здесь Россия на передовых позициях в мире. Если суммарно — наша наука входит в первую тридцатку, хотя по жизненному уровню мы замыкаем шестой десяток.

В конце января президиум РАН выделил 26 ведущих программ фундаментальных исследований. Это перспектива на ближайшие 2–5 лет. Здесь и физика плазмы, и физико-химическая биология, и исследования биоразнообразия. Добавили программу по генетике, на нее выделено 40 млн рублей. Далее — программа изучения происхождения жизни и биосферы: в ней будут участвовать наши Институт геологии и геохимии, Институт экологии растений и животных. Большая программа — водородная энергетика. Это одно из самых серьезных направлений, которое должно поменять сложившиеся представления о перспективах энергетики, промышленности. «Норильский никель» выделяет на эту программу 40 млн рублей, РАН — столько же. Наш Институт высокотемпературной электрохимии — один из мировых лидеров по этой тематике, поэтому получает хороший грант. Плюс Институт электрофизики и Институт физики металлов. Это будет мощный мозговой штурм. Вкупе на все 26 фундаментальных программ государство выделило 1,877 млрд рублей. Причем объемы финансирования скорректированы с учетом инфляции: в прошлом году было 1,5 млрд рублей. Правда, сравнение со странами «большой семерки» все равно не в нашу пользу: они расходуют на науку 500 млрд долларов в год.

- В каких направлениях особо сильная уральская наука?

- Машиностроение, металлургия, химия, добыча ископаемых — наши традиционные направления, связанные с отраслевой спецификой региональной экономики. Кроме того, экология, биология (у нас прекрасный Институт военной микробиологии), иммунология. За последние 20 лет получило развитие гуманитарное направление, например, в 1988 году созданы Институт истории и археологии и Институт философии и права.

Смычка науки и капитала

- Звучат авторитетные суждения о том, что фундаментальная наука слишком много просит непонятно на что, что надо максимально приблизить ее к запросам реальной экономики, промышленности, больше развивать прикладную отраслевую науку…

- Начнем с того, что Академия наук — единственная сохранившаяся в России научная инфраструктура. Отраслевых институтов было около пяти тысяч, но после ликвидации соответствующих министерств и тысячи не наберется: акционировались, распались на лаборатории и так далее. Раньше было так: Академия наук — это фундаментальные исследования, затем они внедрялись отраслевыми институтами — там велась разработка конкретных изделий, а рядом стоял громадный завод, где эти изделия изготовлялись — полигон для науки. Сейчас, когда инфраструктуру отраслевых институтов сломали, на Академию легли несвойственные ей функции: товарищи, а что и как внедрять будем? Академия никогда этим не занималась. Но не работать же «в стол», дожидаясь лучших времен!

Поэтому академическая наука вынуждена меняться и действительно дрейфует в сторону животрепещущих запросов экономики. Возникают внедренческие фирмы, налаживаются контакты с предприятиями, находятся заказы, создаются конструкторские бюро, инновационные центры, малые предприятия. Масштаб, может быть, небольшой, но передовые разработки и технологии внедряются. У нас в УрО совместно с Минпромнауки и на паях с промышленниками на базе Института металлургии недавно создан Центр трансфера технологий, который по-своему заменил отраслевые институты.

Это помещение в несколько тысяч квадратных метров, цеха. Раз в квартал выпускаем сборник «Новые технологии». Они разработаны нашими институтами в экспериментальных условиях, доведены до опытного образца. Мы говорим промышленникам: пожалуйста, нужна производственная площадка — обращайтесь в наш инновационный центр, организовывайте цех. Промышленники видят: актуальны, допустим, смазки, покрытия, краски, порошки медные или алюминиевые. Наши ученые, химики или металлурги, разрабатывают технологии, инновационный центр их внедряет, создается небольшое наукоемкое производство. Институт электрофизики, например, получил заказ от Уральского электромеханического завода и создал легкий рентгеновский аппарат, всего 16 килограммов. Аналогов в мире нет. Сейчас совместно со свердловскими промышленниками выделяем под новые цеха еще три тысячи квадратных метров. Но это процесс не беспредельный, конечно. поэтому большое внимание обращаем на работу непосредственно на предприятиях. Институт машиноведения контактирует с Уралмашем: там громадные цеха, часть производства остановлена — это готовая площадка. Наши физики, металлурги идут по этому же пути.

- То есть проблема создания наукоемких технологий худо-бедно решается?
- Частично: смазки, порошки… По-настоящему высокие, безотходные технологии достаточно дороги, для них нужны робототехника, автоматизация, круглосуточное производство, качественный контроль, стерильность, надежность. У нас есть такая линия в Перми — производство иммуноглобулина, лекарств. За два года построили небольшой цех стоимостью 7 млн долларов. Но надо же окупать затраты, расширяться. Это еще 20 — 30 млн долларов. И пока мы их ищем, мир идет еще дальше, технологически опережая нас.

Выручает уникальное, штучное производство. Скажем, наш Институт электрофизики делает мощные высокоразрядные импульсные системы. Одну Америка заказала, другую Япония. Но они и стоят по миллиону долларов. Итого чистой прибыли — 500 — 600 тысяч долларов. На эти средства приобретается новейшее оборудование, половина изготовляется самостоятельно. Комплектующие часто американские, японские, а ноу-хау наше, российское.

Антинаучная система

- Значит, несмотря на неполноценное государственное финансирование, технологии, созданные академической наукой, конкурентоспособны?

- Да, но проблема в том, что трудно пробиться на рынки. Скажем, Институт органического синтеза разработал очень мощный противотуберкулезный препарат. Но выйти с ним на рынок чрезвычайно сложно, потому что зарубежные фирмы имеют технологию ликвидации конкурентов. Как вы пробьетесь, если там все занято и поделено? На внутреннем рынке та же картина. Институт технической химии создал прекрасный обезболивающий препарат, ни в чем не уступающий аналогам. Приходят доктора: дайте 100 — 200 ампул, лишь бы опыт накапливать. Но это копейки. А все главные врачи уже заключили договоры с зарубежными фирмами. И так практически по всем отраслям науки. Пока мы прорываемся, на Западе зарабатывают и инвестируют в новые, более совершенные технологии, продукцию.

- Это проблема государственного масштаба, геополитического свойства. И помощь отечественной науке должна быть адекватной.

- Конечно. Внешнеэкономическая политика государства должна строиться таким образом, чтобы законы европейского, международного сообщества позволяли нам находить свою нишу, вклиниваться со своей продукцией. Вот автомат Калашникова — где его только не собирают: в Польше подпольно, в Камбодже, на Кубе. А сам Калашников с этого ничего не имеет. Надо бороться за соблюдение наших прав мировым сообществом. Защита интеллектуальной собственности — самая жгучая проблема. Ученым должно быть выгодно делать открытия, они должны быть защищены и получать соответствующие дивиденды. Обратная сторона медали: один из авторов открытия, выехав за рубеж, напропалую использует его, не советуясь ни с соавторами, ни с государством. В течение этого года будет разработана соответствующая программа законодательных предложений Госдуме и Совету Федерации.

Вместе с тем нужен механизм, который бы запрещал распространение в России зарубежных технологий, если есть отечественные аналоги. И напротив: нет аналогов оборудования — ввоз и таможенное оформление должны происходить по упрощенной схеме.

Живой пример: мы бесплатно получаем по договору научное оборудование из Германии. Нам говорят: заплатите налоги. А откуда у нас 20 — 30 тысяч евро, где их взять? И получается: даже то, что дарят, стоит на таможне. Масса таких случаев. Присылают нам из-за границы скоростные микробиологические культуры. Их надо хранить в холодильнике. Партнеры самолетом переправляют нам ампулу в жидком азоте. Но о ее прибытии в Россию я узнаю от наших таможенников через неделю, когда сроки хранения уже истекли. Приезжаем в аэропорт. Лето, жара 30 градусов. Все наши пробирки лежат на стеллаже. Микробы, конечно, погибли. Я к таможенникам: «Там же написано в холодильнике хранить, вы что делаете? Это срыв всей программы исследований! Эта штука 3 тысячи долларов стоит!». Мне в ответ: «Какой холодильник? Кто за него заплатит?».

- Дело даже не в деньгах, а в имидже, который мы демонстрируем зарубежным партнерам.

- Совершенно точно. Мы заставляем аспиранта из Англии везти пробирочки с микробами, обложенные сухим льдом. Есть договор между Великобританией и Россией, подписанный Академией наук. И налоги уплачены. Но вот сидит капитан таможенной службы и говорит: докажите, что белый порошок в пробирке — это не наркотик. Хорошо, отвечаю, сейчас я привезу из травматологического пункта наркотик и двух мышек в лаборатории возьму. Разведу две дозы, и вы увидите, что одна погибнет, а другая нет. Но что дальше? Вы потребуете доказать, что это не цианистая кислота? И я должен буду принять порошок? До генерала дошли, тот говорит: вы уж извините…

- Это произвол отдельного человека или системы?

- Это инструкция такая в системе. Система абсолютно не адаптирована к потребностям.

ООО «Академия наук»

- Насколько я понял, прибыль, извлеченная из наукоемкого производства, частично реинвестируется в фундаментальные исследования?

- Да. Скажем, в Институте физики металлов одна лаборатория занимается фундаментальными вопросами, например электронной микроскопией металлов. Другая, по соседству, — прикладными вещами: разработали подшипник, внедряют его в Америке и Польше. Они и здесь имеют грант на 100 тысяч долларов, и там на 150 тысяч злотых. Прикладники делятся с фундаментальщиками, это же единый коллектив. Но таких примеров немного, они уникальны. В академическом менталитете очень непросто воспитать прикладную составляющую. Ну не хотят. Прикладники же, которые могут зарабатывать значительно больше в производственной фирме, не всегда понимают, что если намерен изготовлять нечто передовое, то зависим от мозгового центра.

- Кто занимается маркетингом? Все по отдельности, на свой страх и риск?

- В УрО РАН есть отдел внешнеэкономических связей. Восемь человек занимаются перепиской, оформлением виз, их дело — вовремя пригласить гостей и так далее. В Институте электрофизики тоже появился представительский отдел в два-три сотрудника.

- Выходит, Академия постепенно превращается в коммерческую фирму. В этом направлении и будете развиваться?

- Сочетание прикладного и фундаментального аспектов на современном этапе идеально. Но очень не хватает профессиональных организаторов. Как принято в Америке? Доктор наук, он же менеджер. К нему приходят с кафедры: хотим заключить грант, допустим, с Японией. И он оформляет документы в соответствии с международными стандартами и региональной спецификой, лоббирует, беря с каждого гранта 10%. Таким образом, университет получает сотни миллионов долларов, а эти ребята становятся миллионерами. Ценятся их организаторский талант, связи и умение заполнить бумаги. Зарубежных фондов, которые принимают заявки со всего мира, штук двести. Это позволяет университетским лабораториям ежегодно обновлять оборудование на 60 — 70%. Я хотел создать у нас такую же систему. Мне отвечали: «Ты что, с ума сошел? А как же кафедра, эксперименты, аспиранты — как я их брошу?».

- Неужели наши всемирно известные научные школы не могут поставить организаторские кадры? Тогда отчего в вузах не создать соответствующие кафедры, может быть, даже факультеты?

- Ничего не получается. Не хотят наши этим заниматься, им кажется, что это скучно. Ну не привыкли мы зарабатывать. Но я не отчаиваюсь: со временем такие организаторы все равно появятся. Из научных работников: те поездят по миру, изучат международный опыт. И появятся. Заделы есть. За последние два-три месяца кого у нас только не было. Причем не просто в качестве гостей — подписывали договоры. Наши математики с корейцами эффективно сотрудничают. Электрофизиков отправляли в Китай, Южную Корею, Японию, США, Германию. Сейчас готовим поездки в Англию, Индию. У нас ежегодно 500 человек выезжают за рубеж.

Пациент скорее жив

- То, что Академию наук заставляют зарабатывать, это нормальное явление? Ведь на лошадке прикладной науки мы далеко не уедем.

- Конечно, ненормальное. Во всем мире фундаментальная наука содержится государством. В Америке две трети дает государство, треть — спонсоры, которые в очереди стоят, чтобы финансировать науку: это же освобождение от налогов. Или 30% — хоздоговоры: коммерсанты за три-четыре года окупят свои расходы с прибылью. Американская программа изучения Марса, например, на 100% финансируется государством — несколько сотен миллиардов долларов.

У нас есть институты, которые имеют 20% бюджетного финансирования, 20% — гранты, а 60% — хоздоговоры. Но это те, кто научился выживать, кто связан с сырьевыми отраслями, прежде всего с добычей нефти, полезных ископаемых. А есть институты, которые стопроцентно сидят на бюджете. Возьмите фундаментальный институт теоретической физики. Концепция — как и из чего возникает плазма. Пойди продай ее. Разве что за границу, но это эгоистический вариант, не приемлемый для настоящих ученых. Если они возьмутся зарабатывать, придется готовить какой-то продукт, это дополнительные затраты. И это не функции науки.

Многие ребята получили второе высшее образование и ушли в бизнес, преуспевают. Или переехали на Запад. А как же научные школы? Такими темпами лет десять, и они разрушатся. Гитлер же показал, как быстро и просто это происходит. Кого выслали, кого расстреляли, сожгли. До войны все нобелевские лауреаты были из Германии, Дании, Голландии, Англии. Где теперь великая германская наука? До сих пор не может восстановиться. Нобелевские премии получают немцы из США.

Впрочем, за последние лет пять ситуация начала выправляться. Науке должны 4% расходной части бюджета (мировая практика — 5 — 7%), мы получаем 1,6 — 1,8%, это около 30 — 40 млрд рублей. Упор делается на сферы, где больше всего наблюдался отток молодых ученых: физико-химическую биологию, генетику, биотехнологии, где вдобавок существует масса грантов и международных, и отечественных. Если лаборатория работает по 5 — 6 грантам, зарплата сотрудников — 500 — 1000 долларов. Четвертый год существует паритетная программа Российского фонда фундаментальных исследований и правительства Свердловской области: финансируют по пять-шесть проектов, двигают их на международные конкурсы. На всех, конечно, не хватает. Но то, что наши фундаментальщики сегодня ожили, то, что им не приходится искать, как заработать на прикладных вещах, это точно. Недавно по президентской программе дом сдали. Больше половины квартир получили молодые ученые.

- Да, кадры решают все. Как вы оцениваете уровень вузовской подготовки молодых ученых?

- На Урале очень сильные традиции. Создатели уральских научных академических школ академики Заварзин, Грум-Гржимайло, Постовский готовили кадры в вузах и академических лабораториях. Академик Красовский выискивал математически одаренных ребят, следил за ними, начиная с первых школьных классов. А потом этот детский сад шел в университет, аспирантуру, академический институт. Яркий пример — академик Субботин, лауреат Ленинской премии: в 28 лет стал доктором наук. И сегодня школа Красовского жива, работает. На сегодняшний день у нас больше 20 вузовско-академических центров, есть совместные кафедры для студентов старших курсов.

Интервью взял Александр Задорожный

В Америке дает плоды то, что родилось в Европе, но не могло там вызреть. Среди покидавших Старый Свет было множество образованнейших людей своего времени, вытесненных гражданской войной в Англии, которые везли за океан богатство знаний, накопленных Европой за столетия, и те прогрессивные идеи, которые не могли быть реализованы на их родине. Первые поселенцы пересекали океан, чтобы создать новый мир — и это было основным отличием Новой Англии от иных колоний. И что еще важно, им удалось создать то, что сегодня политологи считают гарантией и основой стабильности любой политической системы — средний класс, требовавший самоуправления уже тогда.

Американцам удалось написать с чистого листа самый совершенный юридический документ того времени — Конституцию США и научить своих новых соотечественников жить по ней (кстати, еще в 1639 году был принят «Основной закон» Коннектикута). Впрочем, сделать это было не так сложно — в США ехали наиболее предприимчивые, готовые трудиться и делать деньги. Вот как писал о них французский аристократ Сэн-Жан Кревкер, прибывший в колонии в середине 18 века: «Едва вдохнув наш воздух, он (прибывший в Америку европеец — ред.) строит новые планы . Ему кажется, что он воскресает … в своей стране он был слишком ничтожным и остался незамеченным ее законами, а законы этой страны облекают его в мантию. Он начинает забывать свою прежнюю подчиненность и зависимость … он окрылен новыми мыслями. В этом отличительная черта американца!» И по сей день США остается страной, созданной для того, чтобы помочь человеку разбогатеть. Не обрести себя или впитать новые идеи, а именно разбогатеть, чтобы есть, по выражению Франклина, не на олове, а на серебре.

Новый год я встречал в компании русских иммигрантов. В основном это были тридцатилетние математики и физики. Уже в отечественных институтах они завоевали всевозможные международные премии и могли бы стать цветом отечественной науки, если бы на родине были созданы мало-мальски пригодные для их развития условия. Но они «были вынуждены» стать цветом американского бизнеса.

Многие из них показались мне «слишком американцами», даже в сравнении с присутствовавшими на вечеринке коренными жителями. Но это, возможно, мои субъективные ощущения, объективно же все они сделали блестящую карьеру — возглавляют финансовые группы, департаменты в крупнейших банках, их представительства в Европе, а агрессивности их игры на бирже могут позавидовать выпускники американских экономических школ. При этом многие из наших бывших соотечественников продолжают заниматься и наукой. И по родине им скучать некогда.

Вообще, ностальгии у иммигрантов «новейшей волны» практически не наблюдается. Тем более, что в отличие от американцев, русские в США пользуются всеми благами этой страны и, как говорится, живут на полную катушку. Большинство из них видят в этой стране больше, чем среднестатистический американец. Они много путешествуют, ходят по музеям, выставкам, концертам и клубам. Например, на выставке Эль-Греко в «Метрополитене» было приятно часто слышать русскую речь, но настоящий шок я испытал в горах в Лэйк Плэсиде, где по-русски говорил каждый второй.

И все они заразились от американцев их главной «болезнью» — жаждой жить, работать и, главное, с оптимизмом. Энергия янки просто оглушает уставших от жизни мудрых европейцев. Может, все дело в торнадо, постоянно разрушающих эту страну и вынуждающих людей каждый раз начинать заново? Но если завтра американец проснется и обнаружит, что разорился, дом сгорел, работа потеряна, а друзья разбежались, то он выпьет кофе и начнет искать работу. С работы и начинаются Штаты.

История сохранила имена многих знаменитых пророков. В русской истории наиболее известны Василий Блаженный, отдавший трон не старшему сыну Ивана Грозного, а младшему, а также Серафим Саровский и Григорий Распутин. Точные гибельные предсказания в расцвете сил получили Борис Годунов, Пушкин и Николай Бухарин. В ХХ столетии «прославилась» американка Джейн Диксон, которая предвидела гибель Мартина Кинга, Джона и Роберта Кеннеди.

Но отличие всех ясновидцев от Нострадамуса состояло в том, что они выступали с единичными предсказаниями, а Нострадамус создал целостную систему — масштабную картину будущего, хотя его предсказания были туманны и загадочны. Для человека скептического склада существует вопрос вопросов: какова результативность прогнозов и предсказаний? Быть может, пророческий КПД мизерный, а удача является результатом лишь слепого угадывания на фоне многих ошибок? И тогда это уже не ясновидение, а просто математическая теория, игра в счастливые числа, вроде рулетки, пишут «Известия науки» ([ >>> ]

«Принесите мне что хотите — „Записки сумасшедшего“, оду „Бог“, стихи Фета — что хотите, и я берусь вам вывести из первых же десяти строк, что тут именно аллегория о франко-прусской войне или пасквиль на актера Горбунова», — писал Достоевский о предсказателях. И это скептическое суждение оправданно, что каждый из нас знает из своего личного опыта. Но каждый может припомнить случаи невероятного, необъяснимого ясновидения. Где ложь и где — истина?

В Дюкском университете (США) были проведены эксперименты, когда перед участниками по принципу случайности выбрасывались карты Зенера с простейшими геометрическими фигурами, а другие участники угадывали, какая карта выпадает. Использовались также не карты, а генераторы случайных чисел. Аппарат, содержащий небольшое количество радиоактивного вещества, с помощью счетчика Гейгера регистрирует эмиссию электронов. Генератор замыкает электрическую цепь, и вспыхивает одна из лампочек, которую загодя должен угадать участник эксперимента. Было подтверждено, что феномен угадывания существует, доля совпадения составляет одну триллионную. Механизм этого явления неизвестен.

В Чикагском и Гарвардском университетах были проведены опыты на мышах и крысах, которых, опираясь на примитивные инстинкты, обучали нехитрым действиям. Эти эксперименты позволяют предположить существование механизмов передачи «знаний» от подопытных животных контрольной группе, которая не участвует в эксперименте. Каким образом это происходит, неизвестно.

Может ли современная наука предложить разумную интерпретацию провидческому дару, который проявлял Нострадамус и другие предсказатели? Сам Нострадамус не скрывал того, каким образом он заглядывал в будущее. В письме королю он подробно описывает, что к откровениям его приводили астрономические расчеты и озарение, когда он сквозь зеркало видит как бы в тумане великие и грустные события. Но для современной науки это объяснение ценности не представляет. Вины Нострадамуса в том нет. В его времена просто не существовало терминологии, которая помогла бы объяснить эти механизмы, если они, конечно, существуют.

Один из крупнейших физиков современности Роджер Пенроуз из Оксфорда считает реальный мир физически связанным с миром идей Платона, где они являются единственной подлинной реальностью, а все наблюдения — их искажение. Математик Василий Налимов, сподвижник великого Колмогорова, создал модель семантического пространства, аналога мира Платона. В этом пространстве некий «интеграл ошибок» можно, как фильтр, наложить на любой непонятный текст, в результате чего рождается уже доступный смысл. Все это, ясное дело, идеализм. Какое физическое явление соответствует пространству смыслов? Им может быть квантовый вакуум, открытый нобелевскими лауреатами Полем Дираком и Вернером Гейзенбергом. По некоторым гипотезам, квантовый вакуум не подчиняется времени — прошлое, настоящее и будущее в нем синхронны. Но тогда при наложении все того же фильтра нерасшифрованные тексты, туманные идеи из отделенного от нас временем пространства приобретают смысл. Только вот методика пользования этим фильтром неизвестна никому. Что, если Нострадамус интуитивно знал, как подступиться к этому фильтру? Он верил, что всему причиной — озарение… (Надо сказать, что эти гипотезы отвергаются академической наукой. Но ведь когда-то умные немецкие профессора отказывались принимать к печати статьи Гельмгольца и Джоуля с формулировкой закона сохранения энергии…).

Прорыв к реальному смыслу происходит благодаря спонтанной догадке, интуиции — в этом с Нострадамусом солидарны все творческие натуры. «Открытие в науке, — писал Эйнштейн, — совершается отнюдь не логическим путем, в логическую форму оно облекается лишь впоследствии, в ходе изложения. Открытие, даже самое маленькое, — всегда озарение. Результат приходит извне и так неожиданно, как если бы кто-то подсказал его». Сон Менделеева, яблоко Ньютона — это тоже озарение, наложение семантического фильтра на текст, сокрытый в пространстве Вселенной. Причисленные к лику бессмертных Ньютон, Менделеев и Эйнштейн шли тем же путем, что и считающийся одиозной фигурой Нострадамус.

Увидеть будущее можно в черной дыре

Владимир Захаров, академик:

В пределах Земли повернуть стрелу времени, заглянуть в будущее или оказаться в прошлом невозможно. Но в космологии такие попытки предпринимаются. Нельзя исключить существование петли времени во вращающихся черных дырах. Многие крупные ученые, например член-корреспондент РАН Игорь Новиков, который уже давно работает в Копенгагене, пытаются построить решения уравнений Эйнштейна, где прошлое, настоящее и будущее оказываются синхронными. В теории относительности могут происходить странные вещи. Я на полгода уезжаю в Америку и там для собственного удовольствия постараюсь разобраться с этим вопросом. Петля времени меня давно интересует, но руки как-то не доходили.

Валерий Рубаков, академик:

В физике создаются интересные модели, но пока никто не разобрался с петлей времени. Современная научная парадигма отрицает возможность путешествий во времени. Я подолгу работаю за границей и знаю, что авторитетные теоретики не оставляют таких попыток. Успехов нет, но это не значит, что его не может быть в принципе.

Альберт Ширяев, член-корреспондент РАН:

Как специалиста по теории вероятности, меня приглашали на психологический факультет МГУ, где исследовались статистические модели обучения авиадиспетчеров. Было установлено, что угадывание превосходит средневероятностную величину. Объяснить этот факт невозможно. С кем ни поговоришь о Нострадамусе, все в оторопи — понять, как он угадывал события, невозможно. Что касается теорий Василия Налимова, который был заместителем Колмогорова, то многие его идеи среди математиков считаются «завиральными». Наука пока бессильна — высокая точность предсказаний Нострадамуса не укладывается в рамки теории вероятностей.

Сергей Лесков

В этом году я заканчиваю школу, пора решить, куда поступить. Мечтаю в будущем найти работу за границей, однако денег на учебу за рубежом нет. Подскажите, принимает ли Запад российские дипломы? Какие профессии там популярны?
Ж. Р е н к и н а, Санкт-Петербург

«ИЗ АВСТРИИ, Венгрии, Италии, Франции к нам приходят заявки на преподавателей русского языка, — говорит замначальника управления международного сотрудничества Минобразования Виктор Петренко. — Больше всего берет Франция — до 70 преподавателей в год».

В Англии требуются в школы учителя по математике, физике, химии. Через организацию «Внешобразование» проходит около 30 человек в год.

Работодатель охотнее берет работников с дипломами ведущих вузов. Помогает авторитет советской эпохи. «Американцы составляли рейтинги иностранных вузов, — утверждает директор Национального информационного центра по академическому признанию и мобильности при Минобразовании Геннадий Лукичев, — и там наши институты занимали половину первой полусотни, оставляя позади Кембридж и Сорбонну. Это: МФТИ, МГТУ им. Баумана, Московский, Санкт-Петербургский, Казанский университеты».

В «Бауманке» рассказали, что за рубеж трудоустраиваются 5% выпускников. А в университет поступают заявки от Boeing, Samsung.

«К нам за сертификатом, удостоверяющим, что российская степень «специалист» соответствует западной степени «магистр», обратилось много выпускников МГУ, в основном физики, журналисты, биологи, — говорит зампредседателя Международной комиссии по признанию и эквивалентности учебных курсов Альберт Старостин. — Много инженеров из МЭИ, МАИ уезжает в Канаду, Германию. Кроме них это ребята из СПГУ, Текстильного университета, Академии гражданской авиации, Сельскохозяйственной академии».

Студенты МЭИ по системам управления устраиваются в немецкой Siemens, шведской ABB. В Сельхозакадемии европейские компании интересовались специалистами по химическим средствам защиты растений.

Однако есть страны, где любой наш диплом — «марка». Это развивающиеся государства: Алжир, Вьетнам, Египет, Индия, Пакистан, Судан… Их около ста. Связи с ними были налажены в советское время. Из европейских стран более-менее тесные отношения лишь с Финляндией, Испанией, Венгрией, Польшей, Болгарией. «Нередко европейцы отдают предпочтение педагогам из региональных вузов, — рассказывает Виктор Петренко. — Те соглашаются на меньшую зарплату».

Алексей КРАШАКОВ

В субботу, 22 ноября, в региональном правительстве состоялась встреча губернатора области Дмитрия Аяцкова с делегацией ученых Российской академии наук, информирует пресс-служба губернатора. Академики Российской Академии наук, в числе которых председатель Комиссии при Президиуме РАН по анализу риска и проблемам безопасности, директор Института машиноведения им. А. А. Благонравова Константин Фролов, Советник Президиума РАН, директор института вычислительной математики Гурий Марчук, член Президиума РАН, директор института радиоэлектроники и электроники Юрий Гуляев прибыли в Саратов по приглашению губернатора.

В ходе встречи, участие в которой также приняли члены Совета ректоров вузов области, ученые, руководители промышленных предприятий, гостей высоко оценили разработки саратовских научных школ. Как сообщает www.sarvest.ru со ссылкой на Комитет по информации и печати, академики пообещали саратовской науке содействие в вопросах открытия новых научных центров и специальностей, развития электронной промышленности и сельского машиностроения, создания эффективных систем безопасности для предотвращения ЧС и других вопросах.

«Сегодня очевидно, что развитие экономики возможно только на основе научного подхода. Саратовская область обладает огромным научным потенциалом, который мы еще не в полной мере используем. Но это мощный резерв для движения вперед». — Сказал глава региона.
В ходе визита в Саратов ученые РАН посетили Институт проблем точной механики и управления РАН, встретились с коллективами СГУ им. Чернышевского и СГТУ.